суббота, 16 апреля 2011 г.

«Тигры» в грязи (Нарва)

Отто Кариус
Воспоминания немецкого танкиста Отто Кариус

Командир танка Отто Кариус воевал на Восточном фронте в составе группы армий «Север» в одном из первых экипажей «тигров». Автор погружает читателя в самую гущу кровавого боя с его дымом и пороховой гарью. Рассказывает о технических особенностях «тигра» и его боевых качествах. В книге приведены технические доклады по испытаниям «тигра» и отчеты о ходе боевых действий 502-го батальона тяжелых танков.
Глава "Фронт, удерживаемый на Нарве"

Для того чтобы стали понятны последующие операции, мне придется рассказать о расстановке оборонительных позиций вдоль Нарвы, как об этом было известно штабу батальона на 24 февраля 1944 года. Сама река служила естественной оборонительной позицией. Если следовать по ней вверх по течению, она тянется вначале на протяжении примерно 10 километров в юго-восточном направлении от устья в Финском заливе. Река течет мимо Рииги и Сиверцев и до города Нарва, прежде чем повернуть на юг. Через 1–2 километра она поворачивает на запад. Этот отрезок — где Нарва течет почти 10 километров с востока на запад — будет важен для дальнейшего повествования. Минуя этот отрезок, после примерно 45 километров пути в южном и юго-восточном направлении, достигаешь северо-восточной оконечности озера Пейпус (Чудского озера. — Пер. ).

Военная хроника гитлеровской Германии, январь 1944


Когда наши войска выводили из Рииги, фронт тянулся от Нарвского залива, точнее говоря, от Хунгербурга, вдоль западного берега реки. Он шел через Рииги к месту как раз перед Нарвой, затем перемещался на восточный берег, где плацдарм был образован перед самым городом, для его удержания.

Линия фронта снова упиралась в Нарву, где делала изгиб. Было намерение продолжить ее на восточном берегу. Планировалось даже создать плацдарм в середине следующего отрезка восток — запад. Однако, как уже нередко бывало, русские положили конец нашим планам.

Мост Ивангород-Нпрва
Линия железной дороги Нарва — Вайвара — Везенберг шла параллельно этой оси восток — запад на Нарве, примерно на 8 километров на север. Еще 800 метров на север далее вела автодорога. От нее оставалось еще 5–6 километров до Балтийского побережья. Район между рекой и автодорогой был полностью заболоченным; железная дорога проходила по укрепленной насыпи. Пехотные части, которые должны были занять ось восток — запад для того, чтобы создать запланированный плацдарм на юг, прибыли слишком поздно.

Предполагалось, что русские все еще не продвинулись до Нарвы в этом районе. Из-за болотистой местности считалось также маловероятным, что они закрепятся к северу от реки. По мнению Верховного командования, заболоченный район был совершенно непригоден для устройства позиций.

Однако когда наши ребята хотели занять свои позиции, они в замешательстве обнаружили, что у русских значительные силы уже продвинулись вперед между северным берегом Нарвы и железной дорогой. Они создали там плацдарм, с которого угрожали нашим войскам в Нарве. Наши части были слишком слабы для того, чтобы оттеснить неприятеля назад на юг через реку.


Из-за всех этих осложнений наша линия фронта приобрела весьма своеобразный характер. Она проходила севернее железнодорожной насыпи и состояла из опорных пунктов. Однако примерно в середине этого отрезка она вклинивалась во вражеский плацдарм по обе стороны трассы, принимая форму ботинка. Северная часть занятой русскими местности была, таким образом, расколота пополам, на «восточный мешок» и «западный мешок». Оба этих названия стали общеупотребительными в сводках вермахта.

Проход, который выводил из «ботинка» на север, вел через деревню Лембиту, после пересечения железнодорожных путей. Еще примерно через 800 метров он приводил к некоему возвышению, выступавшему среди равнины подобно большой насыпи. Сразу за ним трасса упиралась в главную автостраду. Эта трасса пересекалась со второй в Лембиту.

Она шла с запада, параллельно железной дороге и мимо усадьбы за краем деревни. От усадьбы она вела по диагонали к железнодорожной насыпи и достигала второго железнодорожного переезда примерно через 130 метров. Вдоль отрезка от усадьбы до переезда стояли еще дома, приблизительно на одинаковом расстоянии один от другого.

Мне хотелось предварить свое последующее повествование этим подробным описанием местности с тем, чтобы читатель мог мысленно представить себе, как разворачивались наши операции в этом районе. Карта, приводимая в этой главе, также дает дополнительную информацию о районе, в котором мы сражались с русскими.

Военная хроника гитлеровской Германии, март 1944


Когда мы вернулись из Рииги к позициям роты, расположенным примерно в 25 километрах к западу от Нарвы, в районе между побережьем и автострадой, я сразу же поехал с докладом на батальонный командный пункт. Командир попросил меня сменить в тот же день заболевшего командира роты в Лембиту.

Нашу роту рассредоточили по отдельным пехотным полкам. Командира роты отправили в Лембиту с двумя «тиграми»; еще четыре танка — к «западному мешку». Сев в автомобиль, я сразу поехал в Лембиту, чтобы сменить заболевшего командира. Тот был счастлив, что я прибыл так быстро, и тут же уехал на моем автомобиле.

Фельдфебель Кершер командовал второй машиной. Мы всегда хорошо друг с другом ладили. И вместе с ним я всегда чувствовал себя уверенней во время операции. Товарищи объяснили мне ситуацию. По их словам, русские засели за железнодорожной насыпью и чувствовали себя там как дома. Насыпь была так высока, что в ней легко оказалось прорыть туннели. Они служили бункерами.

Наши находились в усадьбе и в обоих домах между ней и «русским» железнодорожным переездом. Наши танки располагались за усадьбой. Ночью часовые попарно должны были поддерживать контакт между опорными пунктами. Решили отказаться от системы траншей, поскольку командир полка придерживался того мнения, что нынешние позиции были временными. Его командный пункт был расположен на склоне «детского дома» — так мы прозвали гору к северу от Лембиту. Она так круто обрывалась в восточной стороне, что прорытые в горе туннели позволили обезопасить себя от любого обстрела.

После первой ночи я договорился с пехотным командиром, что мы будем нести боевое охранение днем, а его люди — ночью. Моим людям тоже требовалось отдохнуть хотя бы несколько часов, если позволит обстановка.

Между усадьбой и домом в деревне к западу от железнодорожного переезда у нас была радиосвязь. Я, таким образом, всегда мог находиться наготове. В первый вечер мы, конечно, не вернулись на «подготовленные для отдыха позиции». Я хотел прежде взглянуть на боевые позиции, а это было возможно только с наступлением темноты.

Пехотинцы выразили удивление, когда я высказал желание ознакомиться с позициями. Очевидно, раньше им не приходилось сталкиваться с такой просьбой. Но у меня на этот счет были свои соображения. Как мы могли оказывать пехоте эффективную поддержку, если фактически не знали расположения их внутренних и внешних позиций? Как станем действовать одной командой, если не познакомимся друг с другом поближе? Для нас, танкистов, позиционная война и любой вид операции на фронте конечно же не являются тем, о чем нужно повсюду кричать. Мы существуем не для того, чтобы слоняться по местности в качестве крупных целей. Наша задача состояла в том, чтобы атаковать и контратаковать, то есть действовать на ходу. Но что было без нас делать бедным парням? Они оказались на такой позиции, которую без танков не удержать.

Поэтому я отправился в ближайший дом с первой попавшейся парой часовых. Он располагался примерно в 70 метрах от нас. Ночью дорога не была видна русским, поскольку между нами и железнодорожной насыпью росли небольшие деревья и болотные кустарники.

Опорный пункт роты напоминал фермерскую усадьбу. Однако не следует обманываться словом «рота». Оно подразумевало от 25 до 30 человек. И даже эта «внушительная» численность была достигнута лишь благодаря тому, что незадолго до этого прибыло пополнение из тыла — зеленые новобранцы, которым еще только предстояло познакомиться с фронтом. Им ужасно хотелось, просто не терпелось увидеть боевые действия. С совершавшими обход часовыми я отправился от этого опорного пункта к третьему, всего в 30–40 метрах от железнодорожной насыпи.

Иногда мы слышали, как русские перекликались друг с другом, и различили звуки, которые заставили нас предположить, что оборудование позиций идет полным ходом. Русским приходилось строить блиндажи, так же, как это делали мы, и расширять дороги для подтягивания тяжелой боевой техники.

Соседняя рота располагалась еще через 150–200 метров вдоль края леса, который тянулся между железнодорожной насыпью и автострадой. Этому охранению, следовательно, приходилось прикрывать длиннейшую полосу. Потом мы поехали на правый опорный пункт соседнего батальона, который принадлежал дивизии «Фельдхернхалле». Там в лесах начиналась собственно линия фронта. Она уходила к железнодорожной насыпи в направлении на восток. Русские создали свои позиции у еще одной полосы леса в 200 метрах к югу.

Ни одному пехотинцу не понравится, когда у него за спиной совершенно открытая местность. На ней не укроешься, и практически невозможно в трудной ситуации подтянуть резервы скрытно от противника. Наша пехота оказалась как раз в такой сложной ситуации на этих позициях. Это делало необходимость нашего присутствия еще более очевидной. Если бы русским взбрело в голову атаковать далее на север, то наши товарищи не смогли бы этого предотвратить без бронетанковой поддержки.

Наша пехота была поглощена превращением опорных пунктов в бункеры. Подвальные помещения были укреплены балками, добавлены амбразуры, и караульный заверил, что часовые всегда имеют возможность погреться. По сравнению с ними тем из нас, кто были в танках, туго приходилось зимой, когда требовалось днями и неделями нести боевое охранение, как мы это делали там. Мы были бы счастливы получить хоть малую толику того жара, который преобладал в танках летом. Зимой ощущение было такое, будто сидишь в холодильнике.

Военная хроника гитлеровской Германии, 1944



Для того чтобы иногда хоть немного согреться, мы придумали зажигать большую керосиновую лампу. Когда проходили подготовку, нам строго запрещалось даже курить в танке, и вот теперь мы докатились до того, чтобы на полную мощь жечь керосиновую лампу, когда перед нами противник! Слава богу, что ни в одном из танков нашей роты ни разу не произошло несчастного случая из-за такой беспечности. Но были другие побочные эффекты. К примеру, когда все мы впадали в дрему, тяга в лампе ослабевала, и она начинала чадить, как ненормальная.

Мы все были похожи на трубочистов. Из-за копоти внутреннюю поверхность наших танков теперь уже едва ли можно было назвать белой. Воздух тоже оставлял желать лучшего. Сегодня я просто поражаюсь, что никто из нас не отравился ядовитыми парами. Но тогда у всех на слуху была избитая фраза: «Никто еще не умирал от вони, но многие замерзали насмерть».

Даже продовольственный паек в танке имел привкус гари или масла. Однако со временем, испытывая лишения, люди привыкают ко всему. Этот запах гари и застарелого масла, этот «запах танка», на протяжении лет стал для нас вполне приемлемым.

Серым утром молодой солдат подбежал к моей машине. Он доложил, что солдаты в ближайшем опорном пункте видели, как русские устанавливали первую противотанковую пушку у железнодорожной насыпи.

Я, конечно, пообещал принять срочные контрмеры. Старая истина: мы должны продемонстрировать свою мощь товарищам из пехоты, чтобы завоевать их доверие. Если это сделать, то мы могли бы говорить с ними по существу и не беспокоиться о том, что будет сделано что-то не так.

Затем мы оба бесстрашно отправились на второй опорный пункт и остановились напротив железнодорожной насыпи. Русскую противотанковую пушку с трудом удалось рассмотреть, потому что она была прекрасно замаскирована. Виднелся только ствол орудия. Поскольку иваны все еще не открывал огонь, они упустили свой шанс. После нескольких выстрелов ствол орудия уперся в небо и выглядел так, будто это зенитка.

Сгоревшая "пантера" на Таллинском шоссе на
фоне Петровской площади в Нарве
Даже несмотря на то, что она находилась прямо перед нами на расстоянии не более, если не менее, 50 метров, ее невозможно было прикончить одним снарядом. Иваны очень умело установили ее в железнодорожной насыпи. Нам пришлось сначала разбить внешнее укрытие. Во время этой незначительной операции я, наконец, мог бросить взгляд на местность при свете дня. Без сомнения, у русских было перед нами преимущество.

За железнодорожной насыпью высилось несколько рядов высоких елей. Русские впоследствии смогли господствовать над всей местностью, используя снайперов, засевших на верхушках. Сквозь ели виднелась открытая равнина, которая простиралась до ряда достаточно высоких деревьев, стоявших в болоте, доходивших до железнодорожного переезда. И русские предусмотрели, чтобы их линия фронта поворачивала назад в этом месте, потому что насыпь снижалась на восток и не обеспечивала достаточного прикрытия.

После нашей небольшой «утренней экскурсии» мы поехали назад в крестьянский дом. В то время мы не могли и предположить, что нам придется продолжать это монотонное несение боевого охранения недели напролет. Едва только мы прибыли на позицию за крестьянским домом, как подъехал автомобиль «фольксваген», двигаясь по дороге от «детского дома». Иванам была прекрасно видна эта дорога, и они сразу же начали «посыпать» нас минами.

Вид на здание фабрики по дереву в Ивангороде
К счастью, ни один снаряд не попал в автомобиль. Из него вылез «старина Бирманн», старослужащий унтер-офицер. Он руководил передовым пунктом снабжения и не хотел даже слышать о том, чтобы не доставить нам продовольственные пайки даже в самых, казалось бы, безвыходных ситуациях. Он подъехал прямо к нам, и мы получили свою еду. Я приветствовал его несколькими подходящими для этого словами:

— Ты рискуешь жизнью ради этого комка жвачки! Ты что, ненормальный?!

Бирманн коротко ответил:

— Не забывай, я тоже хочу получить свою горячую пищу и свой кофе. Но у вас тут на фронте ничего нет, так как же мы будем наслаждаться своей пищей!

Это не было просто пустым разговором или праздным бахвальством. Его слова шли от сердца. Когда идет яростный обстрел, всякие праздные разговоры прекращаются. Это было то самоотверженное товарищество и бескорыстная преданность, которые никогда не дадут нам забыть трудные времена на фронте. Оно сплачивает нас даже сегодня. Лишь когда человек показывает истинное лицо, а не униформу или внешнюю личину, по-настоящему его узнаешь. Можно быть уверенным, что эти товарищи не оставят в беде и в мирное время.

Аксиома: не обязательно нужна война для того, чтобы по-настоящему узнать человека. Но опыт товарищества, этой спайки с другими, не думая о собственных интересах, убедил меня в том, что время, проведенное нами в войне, не потеряно даром. Напротив, оно дало всем нам нечто, необходимое в дальнейшем. По своему опыту знаю, что люди, которые без конца ругают время, проведенное в армии, и говорят о «потерянных» годах, как правило, были плохими товарищами и законченными эгоистами.

Конечно, «старина Бирманн» казался стариком нам, зеленым юнцам. Ему было, пожалуй, лет тридцать пять, он имел семью. Он был из социал-демократов и все еще считал себя членом этой партии. Бирманн никогда не пытался скрывать свои взгляды, но это не помешало ему стать унтер-офицером. Он был потрясающим солдатом. Никто из нас никогда не просил товарища показать партийный билет! Никто, кроме старшины, хранившего список личного состава роты, не знал, кто исповедует какую религию.

Кому какое было дело до того, из Саксонии ты или из Пфальца, из Берлина или из Австрии! Имело значение только то, что выполняешь свой долг в отряде и от тебя зависят другие. Для противника все были равны; русские не делали различий. В то же время тех, кто подводил нас на фронте и не умел действовать в команде, вычеркивали из числа друзей. Им приходилось трудновато, если они хотели быть принятыми обратно в коллектив.


Именно с Бирманном я любил беседовать о своих послевоенных планах. Иногда нам приходила в голову мысль, что мы можем войну проиграть, но чаще жизнь после войны представлялась такой приятной: все будут уважать друг друга, так же как мы у себя в роте, невзирая на партийную или религиозную принадлежность и место жительства. Главное, чтобы каждый выполнял свою работу как можно лучше.

Подразделение батальона СС "Нарва"
Мы тогда по старинке верили, что такие идеи могут быть реализованы при демократии. Но появлялись и сомнения относительно того, могут ли такие идеальные отношения существовать вообще. «Старина Бирманн» любил говорить: «Человек, который находится у кормушки, превращается в свинью. А если он единственный, кто превращается в свинью, тогда все остальные могут быть довольны». Он, пожалуй, в этом попал в самую точку.

Вслед за этим небольшим отступлением вернемся к фронту на Нарве. Иваны продолжали держаться подозрительно тихо. И только когда мы позволили себе разогревать двигатели в течение четверти часа, они начали «поливать» нас. Вероятно, они полагали, что мы собирались двинуться и что-либо предпринять относительно их. Как только мы услышали стрельбу — бам... бам... бам... — мы быстро задраили люки. Еще через несколько секунд мины стали ложиться у нас на виду. Поскольку взрыватели были очень чувствительны, они не позволяли минам глубоко проникать в замерзшую землю, лишь оставляли черные отметины в снегу. Позднее, когда в ход пошли 15-см минометы, нам стало в значительно большей степени не по себе.

Дни проходили в каком-то морозном оцепенении. В уютной мирной жизни людям трудно себе представить, как мы могли привыкнуть к постоянному холоду. Несмотря на холод, мы дважды в день снимали с себя промерзшую одежду, чтобы избавиться от вшей. Как мы были бы благодарны за банку порошка ДДТ! Мы почти не меняли нижнего белья, зная по опыту, что обитатели «заднего моста» лучше чувствовали себя в чистом белье. Поэтому нижнее белье приходилось оставлять таким грязным, что было противно даже вшам. Только тогда их страсть к воспроизводству несколько угасала.

Нарва, 1944
Как воспоминание о далекой мирной жизни у меня оставались три предмета: щеточка для чистки ногтей, которую все мы очень ценили, расческа, которая тоже хорошо нам послужила, и, наконец, старая шпилька, которой я пользовался для чистки ушей. Она тоже переходила из рук в руки, однако я смог сберечь ее в течение всей войны и во время пребывания в лагере для военнопленных.

Проблема с водой стояла остро. Мытье и даже бритье не были среди первоочередных дел. Естественно, вода в тех немногих из имевшихся в нашем распоряжении колодцев замерзла. Пехотинцам приходилось не лучше, чем нам. Но они умели о себе позаботиться даже в самых неимоверных ситуациях. Если ночью с пайком мы получали фрикадельки, мы ели их руками. И тогда из-под слоя сажи и грязи у нас вновь показывалась чистая кожа.

Как бы то ни было, все это оставалось для нас на втором плане. Мы уже были счастливы, если удавалось поспать, вытянув ноги, хотя бы несколько часов в течение ночи.


На вторую ночь мы поехали назад к западному краю деревни. В одном из домов обнаружили убежище, устроенное под полом. Даже при том, что там не было печки, в зимней одежде мы, по крайней мере, могли поспать, вытянувшись удобно. Из-за усталости мы совсем не замечали холода. Грузовик с топливом, боеприпасами и провизией прибыл среди ночи. Впервые мы поели с аппетитом.

Нарвский замок
В течение дня мы лишь заставляли себя что-нибудь проглотить. Зачастую я совсем ничего не ел, если меня не заставляли другие члены экипажа. Ребята просто не давали мне зажечь сигарету, пока я не съедал свой хлеб. Мой наводчик, унтер-офицер Гейнц Крамер, был особенно суров и безжалостен в этом отношении. Следует отметить, что кормили нас чрезвычайно хорошо при сложившихся обстоятельствах.

Наш заведовавший столовой фельдфебель Псайдль, парикмахер из Вены, не жалел сил, хотя и предпочел бы опять оказаться в танке. Мы часто получали от него клецки и овощи, но он всячески избегал тушенки.

Люди, которые доставляли на фронт провизию, топливо, оружие и боеприпасы, заслуживают особой похвалы. У них была трудная и ответственная миссия. Этим изобретательным людям приходилось оперативно находить нас за линией фронта.

Они всегда ездили ночью, без огней и, как правило, по незнакомым дорогам, которые ежедневно покрывались новыми воронками. Их миссия подчас была более сложной, чем наша на фронте. Мы хотя бы были знакомы с местной обстановкой, им же почти всегда приходилось сталкиваться с неожиданностями и принимать верное решение, надеясь только на самих себя. Несмотря на все это, мы никогда не оставались без пополнения запасов.

Мы были вполне довольны своим «ночным лагерем». Люди на передовой тоже могли быть спокойны; мы провели телефонную связь от них к нам. Незадолго до рассвета мы поехали назад в крестьянский дом. Оттуда обычно кто-нибудь к нам выбегал, чтобы доложить, что нового иваны натворили предыдущей ночью у железнодорожной насыпи.

Временами случались курьезные эпизоды. Иногда мы сбивали ворон с деревьев на другой стороне железнодорожной насыпи, потому что они казались «подозрительными». У иванов на деревьях сидели снайперы. Они заставляли нас пригибаться при ходьбе и сковывали свободу движений. Однажды молодой пехотинец, явно новичок на фронте, запыхавшись подбежал к моему танку и принялся возбужденно рассказывать, что русские разместили на деревьях бронированных снайперов. Он точно видел, как пули наших пулеметов отскакивали от них, и предлагал мне открыть по деревьям огонь снарядами главного калибра.

А что же на самом деле видел добросовестный юноша? Следы от наших снарядов расходились во всех направлениях после удара о ветви; но в то же самое время траектория пуль при выстрелах из пулемета, естественно, была совершенно иной. Наш товарищ ушел успокоенный. Следует, однако, заметить, что он слегка предвосхитил события.

Позднее, проникнув в «восточный мешок», мы и в самом деле столкнулись с бронежилетом. Его сначала надевали комиссары, и он обеспечивал прекрасную защиту от осколков и пистолетных пуль. Хотя, по моему мнению, эта броня, должно быть, сковывала движения.

Понтонная переправа гитлеровцев через реку Нарову
Моим ребятам пришлось привыкать к самым разным вещам, и делали они это, не жалуясь. Однако существовало одно требование, выполнять которое они привыкли с трудом и по поводу которого часто жаловались: никому не разрешалось справлять нужду во время операции или в боевом охранении.

Для личного туалета было установлено время по утрам и вечерам. Если приспичивало и не было другого выходa, то приходилось делать свое дело в танке. По прошествии времени все привыкли к этому правилу, и больше проблем не возникало. Был резон в этом грубом предприятии: в большинстве случаев люди были потеряны, если оказывались в боевой обстановке вне танка.

Воскресенский собор
Русские, заметив, что из танка вылезают, сразу же открывали огонь из винтовок или минометов. Кроме того что военнослужащие получали неоправданные ранения, еще существовала и проблема получить достойную замену из глубокого тыла. Благодаря моим строгим распоряжениям мы потеряли только еще двух человек за пределами танка, да и те действовали с другой оперативной группой. Конечно, как командирам танков, нам приходилось иногда действовать с пехотой. Ребятам это тоже не нравилось. Как только я собирался вылезать из башни, Крамер хватал меня за ноги, опасаясь, что меня подстрелят.

Военная хроника гитлеровской Германии, 1944


27 февраля впервые дали о себе знать эскадрильи бомбардировщиков. С тех пор они досаждали нам каждую ночь, иногда даже по два раза за ночь. Очевидно, они хотели обработать наши позиции для последующего штурма.

Незадолго перед наступлением темноты «следопыт» прилетел с юга и сбросил знакомую «новогоднюю елку» за нашими позициями. Сразу же после этого появились двухмоторные бомбардировщики. Они сбросили свой груз позади нас по обе стороны от автомобильной дороги. На время атаки иваны осветили нас красными и розовыми ракетами. Огни помогали пилотам ориентироваться так, чтобы не сбросить бомбы на собственные позиции. К тому же русские сложили за линией фронта поленницы в форме советской звезды и подожгли с наступлением темноты. Несмотря на все это, иногда они сбрасывали бомбы с недолетом. В целом нам не о чем было беспокоиться сразу за линией фронта. В последующие недели русские превратили весь район по обе стороны автодороги от Нарвы до нас в лунный пейзаж.

Кладбище немецких солдат в районе д/к Ругодив
Из-за заболоченности местности бомбы зарывались глубоко в землю, прежде чем успевали взорваться. Нам настоятельно советовали присмотреться хорошенько к местности утром, с тем чтобы мы не совались туда в случае боевых действий. То, что могло бы произойти, будет передано на другой участок.

Наша зенитка успела только обстрелять «следопыт», потому что потом кончились боеприпасы. К сожалению, им не всегда удавалось попасть в «следопыт». И хотя мы чувствовали себя до определенной степени в безопасности, от всего этого нам все-таки становилось не по себе. Как только эти ребята сбросили бомбы, у нас появилось ощущение, что они несутся прямо на нас. Оно не покидало нас до тех пор, пока бомбы наконец не приземлились на безопасном расстоянии, отчего задрожала мягкая земля. В танке у нас было такое ощущение, будто мы стояли на мате для прыжков.

Конечно, мы быстро приняли контрмеры. При виде приближающегося «следопыта», пролетающего над плацдармом вечером, — он был окрещен «дежурным унтер-офицером» за его пунктуальность — мы быстро переместились обратно в свой дом в Лембиту и уже не двигались, как только «новогодняя елка» появилась в небе. Это перемещение из опасной зоны не было «отступлением». Мы ехали в западном направлении и параллельно фронту.

Липовая ямка в Нарве
Потом мы расположились в так называемом «ботинке»; то есть иваны были справа от нас. Бомбардировщики не могли бомбить нас в узком «ботинке». В тот же вечер, после того как наши гости с воздуха удалились, на машине со снабжением к нам прибыл дивизионный хирург. Он собирался произвести медицинский осмотр личного состава. Никто не был болен, но у всех настолько распухли ноги, что некоторые даже разрезали сапоги, чтобы было хоть немного легче.

Мы не могли снять сапоги, поскольку никто потом не сумел бы их надеть. Тут как раз и появился уважаемый дивизионный хирург и осмотрел наши ноги. Взрыв хохота вызвала его рекомендация делать «ножные ванны» по вечерам.

У нас не было воды даже для того, чтобы умыть лицо, как не было и места для очага! Оно только выдавало бы наше присутствие русским. Двоих из моих подчиненных хирург рекомендовал отправить в тыл, потому что их ноги были в совсем плохом состоянии. Но ничто не могло убедить тех отправиться в тыл и вылечиться.

Вот каким был дух наших фронтовых товарищей. Только ущербная фантазия третьесортного писаки может побудить его додуматься до мифа о том, будто пистолет иногда был необходим для того, чтобы заставить наших подчиненных идти в бой.

Ещё из этой книги:
Аптека «Тигр» в Германии
«Тигры» в грязи (Силламяэ и Мерекюла)
------------------------------------------------------------------------------------------------------

2 комментария:

Анонимный комментирует...

Его почитать, так под Нарвой он сжег целую танковую дивизию в одиночку, а танки его видимо застрахованы по КАСКО, снаряды и мины их не брали ну никак...

Николай комментирует...

Действительно в районе Синимяэ очень много было подбитых наших танков, а немецких, как расказывали, только 2